Освобожденный из плена Владислав Овчаренко в интервью телеканалу «112 Украина» рассказал о пребывании в плену, о том, что для него было самым сложным, а также о моменте, который он запомнит на всю жизнь

«112 Украина»: Я думаю, ты помнишь вот эти вот моменты — я сейчас тебе их покажу. И что ты сейчас чувствуешь, когда смотришь на эти фотографии? (Показывает фотографию Овчаренко с флагом Украины в центре Луганска, а также фотографию, где он с другом сжигает флаг «ЛНР»)

Овчаренко: Да, знакомые. Ты знаешь, где-то гордость за себя и ни капельки сожаления. Я уверен в том, что мы все это делали не зря, делали правильно. Нам пришлось за это и ответить, но за каждый поступок люди должны отвечать. Мы же ничего такого не сделали – мы же не предатели. Мы наоборот показали, что мы любим свою родину, пусть даже сейчас во временно оккупированном городе. Мы, в отличие от других ребят, не боимся, и мы это показываем.

— Это было коллективное решение, или это придумал кто-то один? Если вернуться к…

— …к сожжению флага.

— Да. Где вы его взяли?

— Скажем так – нашли.

— Это секрет?

— Да, это наш маленький секрет фирмы. Мы его нашли – просто у человека в рюкзаке был флаг с собой, мы об этом случайно узнали. А потом в процессе: «Ребята, давайте его сожжем на камеру. Если снимаем уже видео – давайте сожжем». Никто не был против, и мы на фоне баннера «Луганск – это Украина» сжигаем флаг «ЛНР». Довольно эффектно.

— А когда вы это делали, вы думали о том, к каким последствиям это может привести?

— О последствиях никто не думал, но все понимали, что рано или поздно нас могут взять.

— В интернете, на YouTube есть видео, где ты, в частности, назван лидером неонацистской группировки Владом Овчаренко, и где ты якобы называешь имена своих кураторов, которые работают. Расскажи о том, как это происходило.

— Да, я расскажу – обыкновенно. Нас поднимают с подвала, с «МГБ»…

— То есть, тогда ты был в подвале?

— Я был еще в подвале, да. Нас поднимают, заводят в кабинет, сразу закрываются двери, заходят ребята с автоматами в балаклавах. Нам дают два листочка: читайте и запоминайте. И дают, соответственно, наши стикеры, которые мы расклеивали: «азовские», националистические наклейки. И распечатки всякие вообще мне непонятные – откуда они появились. Говорят: «Ребята, заучивайте текст, десять минут мы это записываем, и вас отпускают обратно».

Новости по теме: Ни точной даты, ни формулы, по которой может состояться следующий этап обмена пленными, пока нет, — Чаплыга
— В подвал отпускают?

— Да. Не хочешь – заставят.

— Как заставляли?

— Пытками, избиениями.

— В нашем разговоре за кадром ты вспомнил историю о том, что знаешь, что это такое, когда тебя колют ржавой иглой. Это та история? Она там была?

— Скажем так – я видел ребят, которых посильней пытали, чем нас. Мы прошли более облегченный вариант всех тех пыток. Я видел ребят, которых реально током жарили просто.

— Вам это показывали?

— Нет, просто ко мне в камеру «МГБ», когда я еще был там, на подвале, закинули человека, которого просто до полусмерти реально зажарили. Я не знаю, чем он провинился, мы с ним реально не разговаривали – его просто опустили, закинули ко мне в камеру. Я думал, что он там до утра и умрет. У них вообще там беззаконие. У них полный бардак. Им все равно – свой-чужой. Чужой – это вообще плохо, а если чужой с Луганска – еще хуже. А если чужой с Луганска, а еще и с такой идеологией, грубо говоря, сильно украинской, именно националистической, то это, конечно, вообще особый вариант.

— О «МГБ». Это был один человек, который позволял себе издеваться?

— Нет. Вообще там было три человека постоянных, наших допросчиков. А так, подойти побить нас мог каждый проходящий сотрудник.

— Зайти в камеру и просто побить?

— Поднять на допрос – побить. Или зайти в камеру. Без разницы.

— Ты с этими людьми до того момента в мирной жизни где-то пересекался?

— С некоторыми – да, некоторых видел. Где-то пересекался.

— Они твои сверстники?

— Есть такие, которые чуток старше, на несколько лет. Скажем так – на футбол ходили вместе. Сейчас они там занимают руководящие должности в каких-то структурах. Некоторые просто оперативники. С этими людьми диалог вообще невозможен – его не должно быть. Этих людей либо убивать, либо сажать. Самое сложное было, это когда туда, к этим «МГБ-шникам» привозили родителей, привозили девушку. Знаешь, физически можно вытерпеть все. Абсолютно. Но психологически можно сломаться.

— Когда тебя привели впервые, затащили в этот подвал, а затем перетащили в СИЗО, что тебя первым поразило?

— В СИЗО именно – солидарность преступников со мной. Потому что я ожидал, что там меня больше будут ненавидеть в том плане, что я поддерживал ВСУ, когда они тут были, когда они пытались зайти в Луганск. Я думал, что будет давление определенное. А там ребята наоборот меня поддерживали.

— Какая у тебя была связь с родными?

— Первый раз, 6 апреля, по-моему, их пустили ко мне на продление санкций в «МГБ». Пустили просто посмотреть на меня и все. «Привет-привет» сказать и все. Потом уже было свидание 13 ноября. То есть, уже после того, как меня осудили, 13 ноября 17-го у нас было первое свидание с родителями. Мы уже нормально поговорили, я узнал о том, что реально готовится движение по обмену. Есть в списках, марши проводятся по Украине за нас с Артемом (Ахмеровым, — ред.). То есть, начал понимать, что происходит вообще хоть что-то, связанное с нами.

— Что ты почувствовал, когда тебе вынесли приговор, согласно которому 17 лет ты будешь лишен свободы, и предъявили обвинение в шпионаже в пользу Украины?

— Сначала было смешно. На самом деле было смешно – потому что 17 лет. Я попал в эту ситуацию – мне было 19 лет – это вообще почти вся моя жизнь. Это невозможно, это бред какой-то – смеется с нас. Потом, наоборот, была какая-то паника: 17 лет – это же 17 лет, это же никогда. А потом я начал понимать – это смешно, нас заберут по-любому. Я знаю, что после суда настроения менялись каждый день. Было настроение – мы никому не нужны, нас бросили, потому что к нам же никто не приходит, нам никто ничего не говорит. К военным вроде журналистов возили, за нас, гражданских, никто ничего не говорил. Поэтому было какое-то паническое настроение.

— О чем ты думал, когда вас уже везли на обмен? И боялся ли, что, возможно, процесс может сорваться в последнюю минуту?

— Я до последнего момента думал, что, скорее всего, он сорвется. Потому что нас привезли в 11 часов уже на ноль, и с 11 до 2 мы просто стояли в ожидании чуда.

— Вам никто ничего не говорил?

— Никто ничего не говорит, ничего не происходит. Была информация, говорили, что в 11 часов обмен должен произойти, а уже 2 часа – мы понимаем, что что-то не так. У всех настроения были плохие. Но потом, слава богу, нас везут на ноль, проезжаем первый украинский блокпост, я вижу украинский флаг и понимаю: «Так, походу, я сплю. Не может быть. Все, как в сказке». Проезжаем второй блокпост. Я думаю: «Ну все, походу, дома». Когда останавливаемся на Майорске, на центре этом логистическом, говорят: «Ну все, ребята, давайте, выходим». Тогда я уже просто вижу – кругом наши ребята, наши военные, наши шевроны все украинские, украинский флаг висит – это момент такой, на всю жизнь, наверное, запомню.

Источник

Loading...